«Прошу читателя входить в эти речи без поспешной догадки» – такими словами предваряет записи айнского фольклора этнограф Бронислав Пилсудский, один из главных героев книги Максима Привезенцева «Маяки Сахалина». Это пожелание могло бы стать эпиграфом ко всем произведениям автора.
Максим Привезенцев – писатель, путешественник, кинодокументалист. Большинство его книг создано по следам мотопутешествий. За его плечами безбашенная кругосветка и рискованные экспедиции по прикаспийским пустыням, Тибету, Шотландии, России… Маршрут нового путешествия появился спонтанно: Привезенцеву, уроженцу Южно-Сахалинска, позвонил журналист с просьбой рассказать о знаменитом маяке Анива. Величественный и, увы, полуразрушенный, он давно превратился в туристическую достопримечательность острова. Но почему все вспоминают только про Аниву? Вообще-то на Сахалине больше 30 маяков (в том числе недействующих). И каждый достоин того, чтобы его историю узнали, услышали, запомнили. Так начинается экспедиция по сахалинским маякам.
«”Маяки Сахалина” –
не метафора, а тридцать живых огней на краю карты. У каждого свой характер, свой ветер, своя пауза. К каждому ведёт дорога, разговор, съёмка».Но «Маяки Сахалина» – это не просто отчет путешественника. Как и предыдущие книги автора, она написана на стыке документальной и художественной прозы. Дело в том, что дорога для Максима Привезенцева – нечто большее, чем просто «проверка» на мужественность. Свои маршруты автор скорее воспринимает как духовную практику. Кто-то берет в путешествие талисман. А Привезенцев – ищет «проводника». В предыдущих экспедициях его «проводниками» были Чехов (в мотопробеге по России), Лермонтов (по Шотландии), этнограф Гомбожаб Цыбиков (по Тибету), Радищев (из Парижа в Тобольск). В книгах Привезенцева повествование распадается на параллельные сюжетные линии: документальная рассказывает об экспедиции, художественная раскрывает биографии «проводников», как-то связанных с маршрутом путешествия. Формально прошлое и современность объединяет только земля, но между двумя параллельными историями постоянно возникают созвучия. Такая духовная перекличка добавляет произведениям Привезенцева особенный драматизм и лиризм.
«Проводником» по Сахалину становится этнограф Бронислав Пилсудский. Его судьба вызывает сочувствие и уважение. Польский патриот, был членом «Народной воли», участвовал в подготовке покушения на императора Александра III, был сослан на каторгу на Сахалин и здесь нашел свое призвание, занявшись этнографическими исследованиями. Судьба Пилсудского сложилась трагично: из-за национальности, революции, войн он оказался везде «лишним человеком» – в Российской империи, в Японии, в родной Польше, в Европе. Пожалуй, только среди айнов он чувствовал себя не так одиноко.
«Чужой среди чужих и всё же оставшийся. Этнограф, много лет проживший среди айнов, он изучал их быт и культуру, пытаясь сохранить исчезающую память нивхов и айнов».Пилсудский не случайно выбран в «проводники». Его сомневающийся ум, мятущаяся душа, двойственное положение (каторжанин и ученый; поляк, работающий на Российскую Академию наук; белый «господин», женившийся на представительнице айнов) перекликается с настроением экспедиции. В каждом маяке, который путешественники встречают на своем пути, бросается в глаза такая же драма пограничности. И дело не только в том, что маяки стоят на стыке земли и моря.
«Сахалин — единственный в мире остров, где уцелели маяки трёх держав. Русские, японские, советские. Три эпохи, наложенные друг на друга».Каждый маяк рассказывает, прежде всего, о своих отношениях с временем. «
Камень. Окно. Ржавчина. Всё, что человек оставил здесь, на сахалинской земле, — всё имеет значение» –говорит исследователь сахалинских маяков Игорь Анатольевич Самарин. Но сам путь к такому отношению рождается из трепета, а не через инвентаризацию. Маяки в книге Максима Привезенцева – живые. Заброшенная Горянка – первая остановка в маршруте – похожа на
«старого сторожа, которому забыли сказать: охранять больше нечего». Следующий маяк – Поронайский: гордый, прямой, молчаливый,
«другой берег, другая тишина». Первый русский маяк Жонкиер похож на шамана-айна
(«прошёл сквозь тьму: каторгу, японскую оккупацию, советскую лихорадку, забвение. Он не только светил — он терпел»). А рациональный, типовой Бошняково напоминает тихого советского инженера
(«словно повторял судьбу целого поколения — советской инженерной интеллигенции, что построила страну, а потом оказалась лишней»). Далее в этой галерее живых типов эпохи встретятся: надежный «шахтер» Гавриловский, сгорбившийся «пенсионер» Низменный, «атлант» Углегорский, японские «долгожители» Ламанон и Слепиковского… Всего семнадцать портретов, включая утонченного Тонина и величественного Аниву.
«Мы прошли семнадцать башен. Не на скорость, не ради маршрута, а чтобы собрать карту — не географическую, а человеческую».Вглядевшись в эти портреты, автор обнаруживает в каждом знакомые черты. Дедушка, бабушка, отец, соседка, учитель химии, тренер по горным лыжам, друг детства, вожатый в пионерском лагере… Все они когда-то были для мальчика из Южно-Сахалинска маяками, освещавшими его детство и юность с разной степенью теплоты и яркости. Так, параллельно хронике экспедиции и биографии Пилсудского в книге появляется еще одна драматическая история, на этот раз очень личная. Продвигаясь от маяку к маяку, автор словно возвращается в прошлое. Но воспоминания пробуждают не ностальгию или сожаление, а – понимание, принятие. Из всех огней, согревавших и обжигавших в детстве, самым сильным, ярким, загадочным, конечно, был Сахалин. И теперь, наедине с его природой и историей, в диалогах с его остывшими и горящими маяками, автор пытается понять секрет его силы. Дед Максима Привезенцева считал, что
«остров – это не место, а состояние». Но
«Сахалин — не просто остров. Это край, где всё граничит: империи, судьбы, вода и память. Здесь строили тюрьмы и маяки. Но если тюрьма — это граница для тела, то маяк — для света. И для тех, кто ещё верит, что дорога существует».Вначале может показаться, что «Маяки Сахалина» – это книга об утрате. Разрушаются от времени и невостребованности маяки; от одиночества и тоски погибает в Париже Пилсудский; исчезают айны, депортированные после войны; забываются их традиции и культура; сам остров превращается для тех, кто живет на континенте, в туристическую экзотику. Но Сахалин не прощает
«поспешных догадок». Экспедиция Привезенцева – по роковому стечению обстоятельств (очень похожему на проклятие из-за легкомысленного – «туристического»! – отношения к реликвиям острова) – окажется не из легких. Однако именно это убеждает автора и его читателей в том, что Сахалин – место особенное, со своим секретом жизни.
Чем далее по побережью продвигаются путешественники, тем сильнее их очаровывает остров. Полной грудью дышит удивительная природа. На маяках работают преданные острову сахалинцы. А сами башни, несмотря ни на что,
«живут пространством, ветром, солёной тишиной. В их останках слышно, как свет истории прорастает сквозь щебень забвения». Айнов больше нет в этих краях, но сохранились их сказания, записанные Пилсудским. Одно из них – «О Синем Медведе, духе неба и океана» – Максим Привезенцев находит в дневнике этнографа. До начала экспедиции записи казались просто
«обрывками, в которых было больше вопросов, чем ответов». В конце путешествия ключ открылся. Все дело в ритме. У Сахалина он особенный: это поэзия покоя и шторма, земли и воды, начала и конца. Почувствовать ритм Сахалина может не каждый, но тот, кто услышал, станет мудрее, тише, счастливее.
«С тех пор, когда поднимается непогода у маяка, стоит слушать не вой, а тишину между ударами звука Там живёт ритм: раз — два — три — молчи. Кто держит его — выходит из шторма к берегу; кто отвечает воем на вой — уходит глубже в ночьТак говорят у мыса:сердце бури не громко бьётся — оно лежит в паузе.А дар, отданный огню, возвращается мерой дыхания…»***
«Маяки Сахалина» – книга не только мудрая, но и очень поэтичная. Повествование приближено к ритмизованной прозе, язык афористичный, лаконичный, образы яркие и точные. Кроме того, в отдельной главе приводятся сказания айнов, переведенные и записанные Брониславом Пилсудским. Тексты поразительной глубины и красоты! Таким образом, «Маяки Сахалина» выходят за границы травелога, биографии или автофикшена. Кажется, автор действительно услышал «ритм» Сахалина и передал его целительное звучание своим читателям.
Анна Кузьмина, Библиотека Белинского, Екатеринбург
https://vk.com/id749152314https://vk.com/video_ext.php?oid=378534477&id=456240179